В статье исследуется изменение уголовно-правового понимания имущества как предмета хищения после прямого признания цифровой валюты имуществом в 2026 г. Цель работы состоит в установлении того, как законодательные новеллы и новая редакция разъяснений Верховного Суда РФ влияют на признаки предмета хищения и квалификацию посягательств на цифровую валюту. Эмпирическую основу составили судебные акты 2021–2026 гг., в которых цифровая валюта непосредственно выступала предметом хищения либо оценивались принадлежность криптокошелька, стоимость цифровых активов и способ завладения ими; дополнительно учтена практика Верховного Суда РФ по легализации имущества, полученного в цифровой валюте. Установлено, что физический признак перестал быть обязательным для предмета хищения, однако цифровая форма актива порождает самостоятельные вопросы квалификации. Выявлено нормативное неравенство: цифровая валюта прямо отнесена к предмету хищения, но специальный признак кражи по п. «г» ч. 3 ст. 158 УК РФ Верховный Суд связывает только с безналичными и электронными денежными средствами. Показано также, что новое разъяснение о роли обмана при обеспечении доступа к имуществу способно изменить оценку отдельных схем фишинга криптокошельков. Обосновывается функциональный критерий изъятия цифровой валюты через утрату потерпевшим и приобретение виновным реальной возможности распоряжаться активом. Предложены подходы к установлению принадлежности цифровой валюты и ее стоимости.

The article examines the changes in the criminal legal understanding of property as an object of theft following the direct recognition of digital currency as property in 2026. The aim of the work is to establish how legislative innovations and the new version of the explanations provided by the Supreme Court of the Russian Federation affect the characteristics of the object of theft and the classification of offences involving digital currency. The empirical basis consisted of judicial acts from 2021 to 2026, in which digital currency was directly identified as the subject of theft or in which the ownership of a crypto wallet, the value of digital assets, and the method of acquiring them were assessed; additionally, the practice of the Supreme Court of the Russian Federation regarding the legalization of property obtained in digital currency was taken into account. It was established that the physical characteristic has ceased to be a mandatory feature of the subject of theft, but the digital form of the asset gives rise to separate qualification issues. A normative inequality has been identified: digital currency is explicitly classified as an object of theft, but the Supreme Court associates the special feature of theft under paragraph “g” of Part 3 of Article 158 of the Criminal Code of the Russian Federation only with non cash and electronic funds. It is also shown that the new clarification regarding the role of deception in gaining access to property can change the assessment of certain schemes involving the phishing of crypto wallets. The functional criterion for the seizure of digital currency is substantiated through the loss of the victim and the acquisition by the perpetrator of a real opportunity to dispose of the asset. Approaches to determining the ownership of digital currency and its value have been proposed.