Критерии разграничения убеждения и принуждения в уголовно-процессуальной деятельности: теоретико-правовой анализ

Эффективность уголовного судопроизводства во многом зависит от правильного выбора методов воздействия на участников процесса. Убеждение и принуждение традиционно рассматриваются как парные категории, однако вопрос об их разграничении до сих пор остаётся дискуссионным. В доктрине не выработано единого критерия, позволяющего чётко отделить допустимое убеждение от недопустимого принуждения (или наоборот). Это порождает трудности в правоприменительной практике, особенно при оценке допустимости доказательств, полученных в результате допросов, очных ставок и иных следственных действий.

Актуальность проблемы обусловлена и статистическими данными: ежегодно суды признают недопустимыми доказательства, полученные с нарушением требований ч. 4 ст. 164 УПК РФ. По данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ, в 2025 г. по мотивам оказания незаконного воздействия на допрашиваемых были исключены доказательства по каждому седьмому уголовному делу, рассмотренному в особом порядке. Это свидетельствует о необходимости выработки чётких критериев, позволяющих правоприменителю разграничивать допустимое тактическое воздействие и недопустимое принуждение.

Проблема разграничения убеждения и принуждения имеет глубокие корни в отечественной доктрине. В советский период фундаментальные основы её разработки были заложены в трудах З.Ф. Ковриги, которая в монографии «Уголовно-процессуальное принуждение» (1975) сформулировала обширный перечень признаков процессуального принуждения, сохраняющий актуальность и сегодня [6]. Исследовательница, в частности, указывала, что меры процессуального принуждения применяются только в сфере уголовного судопроизводства, носят характер личного, имущественного и организационного ограничения прав, сопровождаются внешним моральным, психическим и физическим воздействием и точно регламентированы законом.

Существенный вклад в разработку проблемы внесли И.Л. Петрухин, рассмотревший соотношение свободы личности и уголовно-процессуального принуждения [7], Ф.М. Кудин, проанализировавший принуждение как системное явление [8], М.С. Строгович, заложивший основы понимания убеждения как метода уголовно-процессуальной деятельности [9], и П.С. Элькинд, исследовавшая цели и средства их достижения в уголовно-процессуальном праве [10].

В постсоветский период проблематика получила развитие в работах А.В. Гриненко, который отметил, что выводы З.Ф. Ковриги во многом обусловили тенденции развития отечественного уголовно-процессуального законодательства [11], а также в исследованиях Б.Б. Булатова [12], И.С. Пильщикова [13] и других авторов, рассматривающих меры уголовно-процессуального принуждения в системе государственного принуждения. Отдельного внимания заслуживает работа Ю.Г. Журавлева, посвящённые допустимости тактических приёмов при расследовании преступлений [14].

Проведенным анализом выделим следующие критерии разграничения убеждения и принуждения. Первый критерий — характер воздействия. Убеждение воздействует на сознание, принуждение — на волю. Убеждение апеллирует к разуму, принуждение — к страху или силе. Однако, как справедливо отмечается в диссертационном исследовании, это разграничение не является абсолютным: предупреждение свидетеля об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний одновременно воздействует и на сознание (разъяснение последствий), и на волю (ограничение выбора). Воздействие идет по двум каналам, и грань становится зыбкой.

В доктрине существует позиция, согласно которой принуждение и убеждение схожи тем, что оба воздействуют на волю субъекта, но различаются по характеру этого воздействия: убеждение изменяет исходную волю, сохраняя возможность выбора, тогда как принуждение снимает волю, формируя «новую» волю [8]. Психологические исследования подтверждают, что волевой акт при убеждении сохраняет автономию личности, тогда как при принуждении происходит подмена волевого решения внешним воздействием.

Второй критерий — наличие санкции. Если несоблюдение требования влечёт неблагоприятные правовые последствия (штраф, привод, задержание), то это принуждение. Если не влечёт — убеждение. Однако разъяснение обязанности дать правдивые показания само по себе санкции не влечёт, но в сочетании с предупреждением об ответственности оно приобретает принудительный оттенок. Одно и то же действие может быть и убеждением, и принуждением в зависимости от контекста [6].

Проблема усугубляется тем, что ни уголовный закон, ни разъяснения Пленума Верховного Суда РФ не содержат толкования понятия «иные незаконные действия», упомянутого в ч. 4 ст. 164 УПК РФ. Как отмечают в науке, это создаёт правовую неопределённость и затрудняет отграничение правомерного предупреждения от неправомерной угрозы [14]. Статья 302 УК РФ устанавливает ответственность за принуждение к даче показаний, однако её применение на практике носит единичный характер, что свидетельствует о сложности доказывания факта незаконного воздействия [4].

Третий критерий — отношение к свободе выбора. Убеждение оставляет человеку свободу выбора: он может согласиться или отказаться. Принуждение ограничивает эту свободу, лишая возможности выбрать иной вариант поведения. Этот критерий представляется наиболее перспективным, поскольку позволяет учитывать не только внешние, но и внутренние (субъективные) аспекты воздействия.

В доктрине подчёркивается, что при убеждении исходная воля лица изменяется и всегда остаётся возможность выбора поведения; при принуждении воля субъекта снимается, формируется «новая» воля. Именно поэтому критерий свободы выбора позволяет отграничить убеждение от принуждения даже в тех случаях, когда внешние признаки воздействия совпадают. Анализ показывает, что убеждение и принуждение не являются взаимоисключающими категориями. В реальной процессуальной деятельности они переплетаются, образуя непрерывную шкалу (континуум). На одном полюсе — чистое убеждение (например, разъяснение прав без угрозы санкций), на другом — чистое принуждение (применение физической силы при задержании). Между ними — множество переходных форм.

Континуальный подход находит подтверждение в зарубежной доктрине. В исследовании К. Миллс убеждение, манипуляция и принуждение рассматриваются как точки на единой шкале влияния, где принуждение находится на одном полюсе, убеждение — на другом, а манипуляция занимает промежуточное положение. Аналогичные идеи развиваются в работах, посвящённых восприятию принуждения при допросах: эмпирические данные свидетельствуют о том, что даже здоровые взрослые могут воспринимать допрос как принудительный после менее чем 30 минут нахождения в комнате для допросов.

Представляется, что критерием разграничения должно служить отношение к свободе выбора с учётом субъективного восприятия воздействия. Если лицо сохраняет реальную возможность выбрать иной вариант поведения (отказаться от дачи показаний, не подписывать протокол, заявить ходатайство) и осознаёт эту возможность, то воздействие является убеждением. Если свобода выбора ограничена, а лицо воспринимает воздействие как принудительное (независимо от того, применялась ли физическая сила), то речь идёт о принуждении. При этом важно учитывать, что любое принуждение должно содержать элементы убеждения (разъяснение оснований применения, прав и обязанностей, последствий). В противном случае оно превращается в произвол.

Проблема разграничения допустимого убеждения и недопустимого психологического давления. Особую сложность представляет отграничение допустимого тактического воздействия от недопустимого психологического давления. Закон запрещает домогательство, угрозы, иные незаконные меры воздействия (ч. 4 ст. 164 УПК РФ). Однако грань между «убеждением» и «давлением» подвижна [14].

Представляется, что критерием допустимости является сохранение у допрашиваемого возможности самостоятельно принимать решение и отсутствие манипуляций, направленных на подавление воли. Если следователь предъявляет доказательства, указывает на противоречия, разъясняет последствия — это убеждение. Если он угрожает, шантажирует, использует слабости, играет на страхах — это психологическое насилие, влекущее признание доказательств недопустимыми (ст. 75 УПК РФ).

Существенную помощь в разграничении допустимого воздействия и недопустимого давления оказывает практика Европейского суда по правам человека, выработавшего критерии оценки обращения с лицами в контексте ст. 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод. К таким критериям относятся: интенсивность воздействия, его продолжительность, физические и психические последствия, пол и возраст потерпевшего, состояние здоровья [4]. В постановлениях ЕСПЧ по делам «Ирландия против Соединённого Королевства» (1978) [15], «Сельмуни против Франции» (1999) [16], «Гефген против Германии» (2010) [17] сформулированы подходы, согласно которым психологическое давление может быть признано бесчеловечным обращением даже при отсутствии физического насилия.

В российской судебной практике также формируются подходы к оценке психологического давления. Так, Верховный Суд РФ в ряде решений указывал, что само по себе предъявление доказательств и указание на противоречия не является незаконным воздействием, однако создание условий, при которых лицо лишается возможности свободно выбрать линию поведения, влечёт недопустимость полученных доказательств [4].

Процессуальные гарантии разграничения убеждения и принуждения. Законность и обоснованность применения мер принуждения обеспечиваются системой процессуальных гарантий прав личности. К числу таких гарантий относятся:

Право на защитника (ст. 49–53 УПК РФ). Участие защитника при производстве следственных действий создаёт дополнительную гарантию от незаконного воздействия, поскольку защитник вправе фиксировать нарушения и заявлять ходатайства.

Право на отказ от дачи показаний (ст. 51 Конституции РФ). Лицо не обязано свидетельствовать против себя и своих близких родственников, что исключает возможность принуждения к самоизобличению.

Видеофиксация следственных действий (ч. 4 ст. 164 УПК РФ). Обязательная или факультативная видеозапись позволяет впоследствии оценить поведение участников и наличие признаков давления.

Судебный контроль (ст. 125 УПК РФ). Возможность обжалования в суд решений и действий следователя, нарушающих права участников процесса.

Прокурорский надзор (ст. 37 УПК РФ). Надзор за законностью предварительного расследования.

Институт допустимости доказательств (ст. 75 УПК РФ). Доказательства, полученные с нарушением закона, признаются недопустимыми и не могут быть использованы для обоснования обвинения.

Судебно-психологическая экспертиза. Позволяет установить наличие у лица признаков психологического воздействия, оценить его индивидуально-психологические особенности, способность самостоятельно принимать решения.

Критерии оценки субъективного восприятия в правоприменительной практике. Субъективное восприятие воздействия как принудительного может быть объективировано через следующие механизмы:

Анализ видеозаписи следственного действия - оценка поведения допрашиваемого, его реакции на вопросы следователя, наличие признаков заученности показаний, соответствие вербальных и невербальных сигналов.

Судебно-психологическая экспертиза - установление индивидуально-психологических особенностей лица, его способности к самостоятельному волеизъявлению, наличия признаков психологического воздействия.

Показания участников процесса - защитника, понятых, специалиста, присутствовавших при производстве следственного действия.

Анализ процессуальных документов - проверка соблюдения порядка разъяснения прав, фиксации ходатайств и заявлений.

Практические критерии, которыми следует руководствоваться при оценке наличия психологического давления:

наличие/отсутствие признаков заученности показаний (использование формулировок, нехарактерных для допрашиваемого, шаблонность, излишняя детализация);

соответствие показаний видеозаписи (расхождение между вербальным содержанием и невербальными проявлениями);

наличие признаков психологического давления (ускоренный темп допроса, прерывание, повышение голоса, угрозы, шантаж);

соблюдение права на отказ от дачи показаний, права на защитника, права на заявление ходатайств.

Подводя итоги, мы приходим к следующему:

Убеждение и принуждение не являются дискретными, взаимоисключающими категориями. Они образуют континуум, в котором значительное место занимают переходные формы.

Наиболее адекватным критерием разграничения является отношение к свободе выбора с учётом субъективного восприятия воздействия. Убеждение сохраняет реальную возможность выбора, принуждение — ограничивает её.

Любое принуждение должно сопровождаться элементами убеждения (разъяснением оснований, прав, последствий). В противном случае оно утрачивает правовой характер.

Для отграничения допустимого убеждения от недопустимого психологического давления необходимо установить, сохранялась ли у лица возможность самостоятельно принимать решение и отсутствовали ли манипуляции, направленные на подавление воли.

Процессуальными гарантиями разграничения убеждения и принуждения выступают право на защитника, право на отказ от дачи показаний, видеофиксация следственных действий, судебный контроль, прокурорский надзор, институт допустимости доказательств и судебно-психологическая экспертиза.

Субъективное восприятие воздействия может быть объективировано через анализ видеозаписи, судебно-психологическую экспертизу, показания участников процесса и анализ процессуальных документов.